Вспомнилась старая песня Юлия Кима:

Театральный разъезд

Слава отважным героям!
Слава великим поэтам!
Слава бессмертным легендам!
Ура! Ура! Ура!

Подвиг души благородной
Пусть нам послужит примером,
Яркой звездой путеводной
Пусть вам послужит...
А нам пора!

Как только этот занавес дадут в последний раз,
Последний прозвучит аплодисмент, -
Коня, копье и щит сдадим мы в реквизит,
Сдадим, - и, уходя, потушим свет.

И сняв долой парик седой и бороды отклеив,
Мы пустимся в обычные дела, дела, дела.
И нет и не было героев и злодеев
И подвигов во имя добра и зла!..

А есть одиннадцать часов и выход из театра,
Есть дети и семья, и дом родной.
Есть летние гастроли, репетиция на завтра
И в пятницу законный выходной.

Есть роли, гастроли, успех - чего же боле?
И слава Богу, что никто из нас
В жизни не осмелился накинуться на мельницу,
Имея на голове дырявый таз!

- Только я, очарованный зритель,
Глубоко потрясенный до слез,
Брошу к черту родную обитель
И коня оседлаю всерьез.

И поеду скакать и бороться
Против разных таинственных сил,
Ибо есть на земле благородство,
Я в себе его вдруг ощутил.

И в беде никого не покину,
И удары приму на себя,
И наверно, конечно, погибну, -
А потом вы играйте меня!

- В добрый путь! Мы смеяться не станем.
А когда утомишься от ран, -
Приходи. Мы еще раз обманем!
Ты умеешь поверить в обман!


newYork

я пока никуда не улетел далеко из ньюйорка
только завтра
если все будет нормально ! но что может в этом зарегулированном мире случиться7
боюсь что там далеко не будет никаого интернета
я не очень понимаю как буду без него ! как связываться
ёёёё ! да еще и клавиатура у разных друзей разная
всеЁ до следующей связи

From USA

The keypad without russian letters!
We are near New York, being one day in Prague.
We have not any cell-phones with us - forgot them in Moscow.
So our expressions will be very short.
And tomorrow..

Удивительно

В который раз открыл на случайной странице Соловейчика «Педагогика для всех». И читаю:

«Когда старший брат уходил на занятия, Матвей попросил его:
- Купи мне шоколадку, а?
Старший обещал, и вечером, когда он вернулся, маленький бросился к дверям:
- Принес шоколадку?
Старший огорчился:
- Забыл! Я плохой, я очень плохой, я забыл, не принес!
Я многих спрашивал, рассказывая это «чудо о шоколадке»: что будет дальше? Никто не угадал»

Вот теперь задумался, перепечатывая для ЖЖ: может, оставить так? А разгадку – через день? Но у автора ключевая фраза – последняя, и не хочется ее отрывать:

« - Да нет же, не купил, забыл, я плохой, - повторял старший.
А Матвей пошарил в его сумке с книгами и протянул пустую ладошку:
- Видишь? Ты принес, ты хороший! – и побежал к своим игрушкам.
Позже старший сказал: «Я впервые понял, что такое любовь».

Правда, удивительно?

Логика внутреннего смысла

Есть такая детская книга Константина Сергиенко - "До свидания, овраг". Там повествование ведется от лица бродячих псов. Или вольных - живущих в овраге. Она, конечно, по концентрации жизненно-значимых сентенций утупает Винни-Пуху, но ненамного.
Вот, к примеру:
Ямамото - кот, который считает себя японским императором. Он убежал из дому и говорит:
"Я решил переселиться на дерево.
– На дерево?
– Да. Построю себе гнездо рядом с галками. Это очень удобно. На обед буду брать по одной галке.
Я [то есть пес-собеседник] засомневался, что чернухи так легко согласятся с Ямомото.
– А почему? – удивился тот. – Что им, жалко? Ведь их так много. Никогда не понимал этих галок. Все чёрные, одинаковые. Какая им разница, если на одну станет меньше? Было бы меня столько, я бы не жадничал, подарил пару штук себя на шапку хозяину."

Хоть убейте, не пойму, в чем логическая (или экзистенциальная) неверность этого рассуждения. Ведь по смыслу дела - все в порядке: галок много, они одинаковые - неужели жалко? Мне кажется, что если удастся этот парадокс разобрать, то мы кое-что поймем о том, что такое живое.
И почему нельзя сказать "было бы меня столько"? И почему в человеческих стаях иногда именно так рассуждают - например, на войне? Какая схема самоорганизации дает людям возможность говорить "меня много"?... А какая - "я единственный"?..

Казенная история

А вот как власти Дубны, коей от веку 50 лет, застолбили свое место в истории России.



Отсюда Дубна стала есть. И пить.

(Камень поставлен в близком к Дубне селе Ратмино, которое действительно древнее. Но к Дубне оно отношения не имеет, и к Юрию Долгорукому, скорее всего, тоже.)

Идеология

Учебник английского фирмы Longman "Excellent", по которому сын-третьеклассник учится. До Unit 10 все нормально. А вот в этом юните...
Во-первых, читаю: "Hi! I'm Kerry. My school is doing a sponsored swim. We want to make money for hungry children. We swim and people give us money. I am going to swim two kilometers. I am sad because there are hungry children in the world. Pleаse sponsor me". Я ничего не понимаю. В чем логика? Я буду плавать, мне за это будут давать деньги, которые пойдут голодным детям? Так? А если не плавать, а скакать на одной ножке? Или читать? Что все это значит? Почему наших детей заставляют учить реалии, которые нашими никогда не станут (потому что бред - плавать за деньги). Слов-то таких для перевода нет.
Во-вторых. Большой текст, который есть в каждом юните, не этот раз посвящен WWF, Фонду дикой природы. Рекламный характер его очевиден: он больше в полтора раза, чем обычный их текст, и набит словами и грамматическими конструкциями, которых у детей еще не было: Passive, Perfect. Для третьеклассников - environmental, habitats... WWF encourage governments, businesses and people to look after the Earth. Поразительная смесь канцелярщины и детских выражений. Хоть один взрослый может представить себе процесс енкаредженья гавернментсов? Не говоря уж о детях...
Ну и в-третьих, вот что добило: экологическая песенка, в которой есть такие бессмертные строки:
Why do we hate rubbish
And wasting energy?
Ненавижу ли я терять зазря энергию? наверное, нет, раз пишу этот пост.
Но что точно ненавижу - это идеологическое развращенье детей.

Прокол Иосифа Виссарионовича

Читаю двухтомник (слишком толстый) воспоминаний Наума Коржавина. Он, оказывается, рос и жил почти абсолютно параллельно моему папе: родились в 25 году в еврейских семьях, папа в Днепродзержинске, он в Киеве, ходили в школы и кружки, комсомолили, читали и писали стихи, в юности фактически были оторваны от своих семей, считая их отсталыми и неинтересными. В начале войны, закончив по 8 классов, эвакуировались, оба на Урал, работали на заводах и заканчивали вечерние школы. Только папа включился в работу заводской лаборатории, откуда получил направление в Москву на физфак, а Мандель (если кто не знает, это настоящая фамилия) приехал сам поступать в литинститут. И поступил. Московская студенческая жизнь протекала в 1944-1949 параллельно. Но только в 1948 г. Манделя арестовали и сослали. Через лет пять он приехал, ему помог Георгий Федоров, археолог. Позже они с Федоровым и папой познакомились.
Но, как это ни странно - я знаю Коржавинские прекрасные стихи и замечательные критические разборы - читать это довольно скучно: слишком он многословен. И я бы давно бросил, если бы не сознание, что фактически это могли бы быть папины воспоминания.
Но вот эпизод ареста показался мне ужасно занимательным. Итак: Эмка, как его все называли, был, по сути, в тогдашней Москве - юродивым. Он ходил в рванине (время было, конечно, беднейшее, но он и от тогдашних студентов отличался в эту сторону), читал всюду свои стихи, его все знали, все привечали. Стихи он записывал и дарил, разбрасывал, хранить было негде. Он был трепло: все знали, что он сталинист, то есть в своих стихах обосновывает все, что происходит и происходило (избавление от этого морова как раз и составляет сюжет воспоминаний). А жил он в общежитии Литинститута.
Так вот, сцена: приходят за ним в общагу, в зал, где спят сорок человек, люди в черном, спрашивают про оружие, забирают стихи из жалкого фанерного чемоданчика. Все его сокурссники, пробудившись, во все глаза смотрят на ЭТО. Кроме Расула Гамзатова, который где-то вечером пил, и Эмке, чтобы попрощаться, пришлось его разбудить.
То есть: своими глазами арест "птички божией", лояльной персоны, всей нараспашку, видят сорок будущих (и настоящих) писателей и поэтов. Одно это событие сделало для развенчания и предания проклятию сталинщины наверное больше, чем все остальные аресты, поскольку эти люди видели и умели и могли описать, а 99 процентов остальных помалкивали (Лидия Чуковская - единственное исключение на десяток миллионов). И действительно: что Тендряков, что Бондарев (а начале шестидесятых совсем не был сволочью), - а ведь это только те имена, которые вскользь упомянуты в книге - написали про это. Пережили, переобсудили, пропереживали - и написали. Да и вернувшийся Мандель тоже не молчал. Вот слава тирана и не пережила его жизни.
МГБ само себе на гибель создало общественное событие - арест Манделя. И это после 30 лет запретов всего общественного!